Форум Азербайджанских жен AZ-love.ru

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Форум Азербайджанских жен AZ-love.ru » Книги об Азербайджане » "Бакинство" ‡Статьи, рассказы.


"Бакинство" ‡Статьи, рассказы.

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Доброго всем дня! nk

nk
Давно читаю Ваш форум и хочу поделиться с Вами, так как здесь этого не нашла.
Я выписываю журнал "БАКУ"  и каждый раз с нетерпением жду выхода очередного номера, особенно продолжения рассказов под рубрикой «Бакинство» известного азербайджанского журналиста и кинематографиста Фархада Агамалиева. Эти рассказы – его воспоминания о Баку его детства (сейчас ему 64 года). Так живо все описано, а с иллюстрациями Дмитрия Коротченко , создается впечатление, что сама там побывала. :^). К сожалению, в сети удалось нарыть лишь малую часть этих замечательных рассказов. Если будет интересно, попробую отсканировать.

Фархад Агамалиев. Журнал "БАКУ" (№1 Январь 2008). Рис. - Д. Коротченко.
"Бакинство"

http://www.ourbaku.com/images/4/4f/Бакинство.jpg

Бакинец – величина переменчивая, в зависимости от поколения и конкретного места обитания в этом городе, воспитания и образования, степени удачливости и устроенности и миллиона других вещей и нюансов, от которых зависят наши ощущения и пристрастия. Текст: Фархад Агамалиев Рисунки: Дмитрий Коротченко
Явспоминаю старую, мощенную булыжником улицу Мирза Фатали, угол Кецховели, на которой очень давно, почти жизнь назад, сделал первые шаги. Фасады домов, примыкая, составляли сплошную стену; на крыше одного древнего строения присела развалюшка-голубятня, и мальчишка в линялой рубахе с пронзительным свистом шугал голубей шестом, на острие которого трепетал на ветру алый лоскуток. Тем мальчиком был я.
Помню большое фисташковое дерево, под которым раскладывали свой товар торговцы свежей рыбой и зеленью, и женщины спешили на их громкий зов. Помню горбатого человечка по имени Юсиф, чей возраст определению не поддавался; он был вроде обязательной достопримечательности улицы, как фисташковое дерево или закопченный чан для варки кира – битума для заливки крыш, чтобы не протекали. Юсиф зазывал фальцетом покупать «исти кутаб» – горячие кутабы (тонкие азербайджанские чебуреки). Они были большие, вкусные, посыпанные кислым сумахом, и стоили они рубль штука, дореформенный рубль (до реформы 1961 г. – прим. Ред.). Иногда приходил старьевщик с тележкой, кричал: «Ас-та-р-ы ве-щч по-ку-па-йым!» – ему сдавали за гроши разное завалящее барахло. Старухи старьевщика не любили…
Эта часть города в моем детстве называлась «верхний город»; улицы-махалля здесь походили одна на другую: булыжные мостовые, невысокие дома… Из окон на нашу улицу выливались протяжные звуки мугамов; они возносились сквозь ветви и листья фисташкового дерева, сквозь времена и судьбы, вверх, к вечности, к Богу: жизнь в это время словно замирала, и казалось, что ничего в мире больше не существует, кроме этой божественной музыки на бессмертные слова, от которых сладостно замирали сердца. Память выхватывает из тех лет картинки и состояния наиболее яркие, оставляя «за кадром» жизнь обыденную, повседневную…
И был город «нижний», мы скоро спустимся туда. Но прежде необходимо сказать о крепости Ичери Шехер, или Внутреннем Городе, за зубчатыми мощными стенами которого некогда располагался весь средневековый Баку. Ичери Шехер – не «верхний» и не «нижний», он – отдельно. Это зерно, из которого вырос великий город. Венчает крепость Девичья башня, ее силуэт – такой же вечный символ Баку, как силуэт Нотр-Дама для Парижа. Ичери Шехер нашего детства не был «заповедной зоной» с восторженно галдящими толпами туристов. Здесь жили наши друзья и родственники. Уже взрослым человеком, проходя по узким улочкам, я впервые проникся красотой этих зачарованных мест, хранящих старинную тайну. Положи ладонь на любой из теплых камней Ичери Шехера, веками шлифовавшихся ветрами хазри и гилавар, и ты ощутишь эту тайну в контексте времен…
Так вот, «нижний» город. Здесь проходила жизнь совершенно иная, чем на наших махалля. Здесь круглые сутки, с короткими перерывами на сон, работу и прочие неотложные дела, бурлила разноязыкая толпа, общавшаяся между собой преимущественно на русском языке с тем своеобразным говором, по которому мы, бакинцы, узнаем друг друга с полуфразы. Для мальчишек было чрезвычайно важно, что в «нижнем» бегали трамваи. С ними в те годы было связано популярное у пацанов опасное хулиганство: вспрыгивание на площадку и спрыгивание с нее на ходу; оно отмерло, когда появились трамваи с автоматическими дверями.

В «нижнем» городе был замечательный кинотеатр «Вэтэн», где однажды мы всем классом смотрели «Белоснежку и семь гномов». Были Театр юного зрителя, туда нас тоже водили классом, и Дом пионеров, Театр оперы и балета, который потом горел и восстанавливался, и консерватория, перед которой памятник Узеир-беку Гаджибекову: тогда я не ведал, что этот вальяжно сидящий мужчина – основоположник азербайджанского профессионального музыкального искусства, автор гениальной музыки первой на Востоке классической оперы «Лейли и Меджнун».
Хорошо помню запах старой табачной фабрики, запах, который чувствовался за квартал до подхода к ней. Возле фабрики было место, которое мы называли биржей, сейчас сказали бы «тусовка»; там постоянно собирались музыканты-народники (таристы, кяманчисты, ханенде), которые объединялись в перманентно меняющиеся группы для обслуживания свадеб и прочих празднеств не только в Азербайджане, но и в Туркменистане, Узбекистане и других азиатских краях, где азербайджанская национальная музыка была чрезвычайно популярна. Сейчас на месте, где была табачная фабрика, стоит дворец «Республика».
Баку – это город, чрезвычайно располагающий к пешим прогулкам, как Санкт-Петербург и Краков, Париж и Прага. И если придерживаться обозначенного маршрута – сверху вниз, – то следующим по курсу памятным местом будет Шемахинка, прозванная так потому, что некогда здесь пролегала дорога на Шемаху, а в пору моего детства проходила та самая трамвайная дорога. Памятника Освобожденной азербайджанке, срывающей с головы чадру, тогда здесь не было, но была ныне не существующая библиотека им. Н. Крупской.

У«Бешмяртебе», первого пятиэтажного дома в Баку, трамвай сворачивал в сторону Сабунчинки, старого железнодорожного вокзала; на площади перед ним продавали горячие пирожки с ливером под названием «собачья радость». Отсюда, если двигаться в сторону школы №160 и Дома правительства, можно было выйти к знаменитому, построенному еще до революции старому Бакинскому цирку, где в те годы борцы состязались в формате цирковых турниров, а усатые пехлеваны высоко вверх подбрасывали тяжеленные гири и с характерным стуком принимали их на выпуклые широченные груди. Помню канатоходцев, балансирующих под куполом. Помню собственный смех от фонтанов слез из глаз клоуна, от его шутки, что удила – это такая конская закуска. Цирк был маленький, а восторг – большой. И сияли счастливые глаза ребятишек – черные, голубые, карие, всякие…
Что еще объединяло бакинцев, живших на не самой законопослушной улице Советской в «верхнем» городе и на номенклатурно-престижной Коммунистической в «нижнем»? Людей, обретавшихся на Мирза Фатали и в изысканных интерьерах домов стиля модерн? Их в те годы, о которых я веду речь, объединяла еще беззаветная любовь к футбольной команде «Нефтчи» (до 1968 г. – «Нефтяник». – Прим. ред.).
Эта любовь зажглась в сердцах бакинцев задолго до триумфа 1966 года, когда команда стала бронзовым призером Чемпионата СССР. Имена Анатолия Банишевского, Казбека Туаева, Эдуарда Маркарова, Адиля и Яшара Бабаевых, Сергея Крамаренко, Валерия Гаджиева, Вячеслава Семиглазова, Ахмеда Алескерова, Валерия Брухтия и всех, кто, выражаясь языком спортивных журналистов, ковал успех «Нефтчи», знали тогда даже люди, никогда раньше футболом не болевшие. А еще нас, особенно в годы молодые, объединяла улица Торговая, наш Бродвей, где иной раз трижды за вечер можно было раскланяться с одними и теми же знакомыми и ловить бросающие в жар взгляды самых красивых в мире девушек, мечтая об их благорасположении.
Превосходным местом знакомств и встреч был филармонический сад; бакинцы старшего поколения называли его губернаторским, поскольку до революции здание филармонии было резиденцией бакинского губернатора. В этом красивейшем саду одурманивающе пахли красные и белые олеандры. Помните, как пел Рашид Бейбутов: «Мы бродили с тобой по садам, олеандры цвели, с красотою сравниться твоей все цветы не могли…» Всякий раз, видя олеандры где-нибудь в Турции или Греции, испытываю наивную радость узнавания и изумления: надо же, как у нас в Баку!..
Отличными танцевальными вечерами славился Нагорный парк, тогда имени товарища Кирова. С его высоты открывался великолепный вид на бухту, которая Максиму Горькому напоминала неаполитанскую, с чем можно согласиться, с оговоркой, что бакинская, бесспорно, красивее. А окаймляет бухту Приморский бульвар. Или просто Бульвар, как называли его раньше и, надеюсь, называют и сейчас. Это место совершенно особенное по ауре. Глаза бакинцев моего поколения всегда становятся мечтательно-ностальгическими, когда речь заходит о нем.
Бульвар того времени – это променад матрон и выгуливание внучат, шахматно-нардные ристалища и сомнамбулическое средь сосен и олив скольжение влюбленных. В праздники здесь происходило вавилонское столпотворение. Звучала речь азербайджанская, русская, татская, и вертелись в этом замечательном хаосе мы, бакинские мальчишки, слетавшиеся сюда со всех районов и кварталов города. Мы не знали, что такое «дружба народов», мы просто росли в одних дворах, учились в одних классах, а друзей себе заводили исключительно по принципу «хороший пацан» или нет.
Бульвар с ранней весны и до поздней осени являл собой единую, мощно пульсирующую артерию, по которой шумно и весело бежала кровь разных наций и поколений, создавших тот образ Баку, что и сегодня мы называем неповторимым. Мое поколение помнит Бульвар «классической» эпохи: с купальнями, стремительными силуэтами парусников у пирса – не спортивных, а настоящих. Был деревянный ресторан Каспара; здесь подавали фирменное жаркое и, по утверждению моего папы, отличное пиво. И, конечно же, парашютная вышка! Бог мой, какое шумное, экзотическое, почти театральное действо разворачивалось ежевечерне с участием этой вышки и вокруг нее! Икары бакинского неба. Одни кидались вниз с площадки тотчас же, как успевали застегнуть лямки; другие готовились подолгу, будто не было стального троса, крепившего к вышке парашют, и полет грозил чем-то непредсказуемо опасным…
Все это видится сегодня сценами и кадрами из какого-то очень старого, очень доброго и веселого кино, в котором мы были участниками и зрителями одновременно. И никогда позже, кажется, я не смеялся, не радовался так взахлеб, так безоглядно, как тогда. И всегда под боком Бульвара плескалось, гудело, зыбилось море.
Вы помните, бакинские мальчики той поры, какие оно вызывало чувства – море? Как волновала симфония пароходных гудков, утихающих в жемчужной дымке, там, вдали за полоской острова Нарген, куда смотрели зачехленные пушчонки стоявшего на причале военного катера с названием, кажется, «Пионер»? Он казался грозным крейсером, этот неизвестно зачем пришвартованный к Бульвару кораблик. Его, однажды исчезнувшего, мне нынче тоже не хватает на Бульваре, потому что и он – из цветных полуснов детства моего поколения. А мимо «крейсера», вспенивая зеленую маслянистую воду в надежде догнать суда, чьи басы и баритоны затихали за Наргеном, пробегали переполненные прогулочные катерки. Они отходили от причала под сладкий тенор певца, просившего со слезой в голосе: «Вернись, тебя любовь зовет, вернись…»

Баку – самая яркая звезда в созвездье славных городов Азербайджана, хранитель его культуры и традиций; Баку – труженик и воин, которого много раз на протяжении веков убивали, но не могли победить; Баку – зачарованный странник на дорогах своей жестокой и прекрасной истории.
Так что же объединяет бакинцев? Если ответить одним словом, я бы сказал так: бакинство. Субстанция, научно не объяснимая, ибо она духовная, скорее из области чувств, нежели логики. Если угодно, это знак особой отмеченности. В ней голоса нашего моря, нашего города, нашего детства. Незабытые голоса нашей бакинской жизни. Англичане говорят, что нельзя сказать «бывший аристократ», как нельзя сказать «бывший сенбернар». Нельзя сказать «бывший бакинец». Как бы далеко от камней, от улиц, от неба нашего детства он ни жил, на какие бы далекие континенты ни забрасывала его не всегда ласковая судьба, он остается – до самого конца! – бакинцем. С его особой культурой и восприятием мира, стойкостью и предприимчивостью, спасительным, с горчинкой, чувством юмора и достаточно фаталистическим ощущением жизни, ценимой как дар.

Отредактировано OmanyCZ (29.07.2010 13:03:06)

+1

2

Фархад Агамалиев. Журнал "БАКУ" (№14 Декабрь/Январь 2009-2010). Рис. - Д. Коротченко.
"Время хазри" nk
nk

http://savepic.ru/4896812.jpg

В Баку переход просто осени в позднюю осень, в предзимье с холодными дождями и чудовищной силой ветрами, всегда внезапен, словно ночной выстрел. Вчера еще радовали глаз «багрец и золото» городских парков и садов, а утром деревья уже обобраны до нитки бандитским ветром хазри. Каждый год, когда наступала осень, я тянул до последнего, не желая влезать в теплые одежды. Мама ругалась, что у меня слабое горло, будет ангина, если не оденусь соответственно, заложит нос – в общем, все, что обычно говорят мамы. Но всегда так не хотелось расставаться – сперва с летом, а потом с мягко наплывавшей на наши махалля ранней осенью, когда по наказу мамы я взбирался по стремянке и оборачивал кусками марли тяжелые грозди винограда сорта «белый шаны» на талваре.
Их оставляли до первых холодов: к тому времени ягоды подвяливались, но сохраняли свою удлиненную форму с шафранного тона каплей солнца внутри. Я же их и срезал, прежде чем виноградины превращались в сморщенные изюмины. В том-то и была вся прелесть: выложить на нарядное большое блюдо, привезенное папой из Бухары, грозди винограда и подать на стол, когда лето уже отшумело.
Тепло держалось в Баку, бывало, до самого конца октября, иной раз заступая в ноябрь. Стояли сухие солнечные дни, и осень можно было спутать с весной. Еще в это время под кровати, где темно и прохладно, закатывали десятки арбузов и дынь – они иногда сохранялись аж до Нового года. Дыни были в оплетке: папа покупал на хранение исключительно туркменские, сладкие до зуболомности. Понизив голос, говорил торжественно: «Дыни из Чарджоу» – будто давал характеристику на присуждение ордена.
Папа наш вообще был человек ответственный, все делал очень основательно, чему и меня учил, но вот с починкой крыши нашего дома в тот год сплоховал. Плоские крыши старых домов в «верхнем городе» заливали киром – смесью битума с песком. Делалось это для того, чтобы крыши в сезон дождей не протекали. Мама в то лето, помню, все твердила отцу, что кир надо менять, четыре года уже не меняли, скоро польют дожди... Но папа тянул, поскольку, по моим наблюдениям, процедуру эту недолюбливал. А я, наоборот, обожал все, связанное с крышей нашего дома, гонял там голубей по мягкому от жары киру. Наверное, от тех гонок он и изнашивался раньше времени.
Двое закопченных почти до черноты мужиков-кирщиков отдирали серые от пыли старые пласты кира и бросали с крыши на улицу, те шлепались на землю со звуком гигантской мухобойки. Эти пласты подбирал и кидал в большой черный чан третий рабочий. Под чаном потрескивали дрова – в нем, булькая и пузырясь, кипел кир. Клубами поднимался дым, тянулся над махалля, распространяя нефтяной запах, который иногда вновь начинает щекотать нос, когда я вспоминаю Баку своего детства, потому что он был тем самым «дымом Отечества», который «нам сладок и приятен». Потом такой же закопченный, лишь глаза блестели, человек внизу цеплял ведра с кипящим киром к веревке с крюком, скрипело колесо блока, ведра ползли вверх, где дымящимся варевом заново заливали оголенную крышу.
В то лето все это с крышей нашего дома проделано не было, и она потекла при первом же сильном дожде. Как всегда, непогода наступила внезапно. Бандитский хазри принес с Каспия на приморский Бульвар соленую морось, сбив с полетного маршрута больших, возмущенно горланящих чаек.
О бакинских ветрах можно слагать баллады, поэмы и легенды. Бакинский ветер – самый настоящий и абсолютно самодостаточный катаклизм. Нашим фирменным хазри и дующим в обратном направлении гилаваром обтесаны углы домов, все старые камни в Ичери шехер. Ветер, особенно в ноябре-декабре, пронизывает человека до самой последней косточки, до спазмов головного мозга, не дает продвигаться вперед, когда дует навстречу, делает «пьяной» походку, когда бьет сбоку. Тогда представляется, что девушка из знаменитой бакинской легенды вовсе не бросилась вниз с Девичьей башни – ее просто сдул оттуда хазри. На особенно сильный хазри можно лечь – он держит. В детстве я придумал такую игру. Мы с товарищем брали лист фанеры, он назывался «дикт», примерно 60x100 сантиметров, прижимали его к телу спереди и в буквальном смысле ложились на хазри – тело превращалось в некий парус. Побеждал тот, кому ниже удавалось лечь на ветер, чей градус по отношению к земле оказывался меньше. Опасная, кстати, была затея: однажды, когда я достиг почти горизонтального положения, воздушная подушка под диктом вдруг перестала работать, и я пребольно ударился.
Так же внезапно, как начинается, хазри стихает. Огромные серые хазарские волны, бьющие о каменный парапет Бульвара, опадают, море успокаивается, оставляя на парапете сторожить тишину нахохлившихся чаек. Где-нибудь в парке долго-долго кружит в воздухе припозднившийся желтый лист, тлеют кучки листвы, подожженные дворниками; что не дотлеет, то сопреет от дождей...
Безответственно не утеплившись, я в том ноябре, уже совсем клонившемся к зиме, возвращаясь из школы, испытал всю ярость небывало свирепого хазри. Результатом моей беспечности стала жесточайшая ангина. А ночью протекла крыша, и с деревянного потолка заструились ручейки ледяной дождевой воды; под них подставили ведра и тазы. Я до сих пор помню звук этих падающих капель. Утром папа поехал в поликлинику и прямо из кабинета забрал и привез на «Победе» врача – участковую, давно пользовавшую всех членов нашей семьи и, по сути, ставшую нашим домашним доктором. Была она русской. Маленькая, полненькая, уже в годах, очень добрая. Звали Лидия, отчество забыл. Зато помню песенку, которую она напевала: про петушка, провалившегося под лед, лечить которого пришел «ученый доктор-гусь». Этот гусь пообещал, что петушок, выпив 15 порошков хины и чаю с малиной, будет здоров. Со мной так быстро не получилось. В Баку моего детства малину заменял кизил. Думаю, что простуженных детей и взрослых и сейчас поят чаем с кизиловым вареньем. Отличное снадобье – проверил на себе. В меня его тогда вливали литрами.
Я провалялся в жару и бреду всю неделю, температура спала только на восьмой день. Добрый доктор навещала меня, пока я не окреп, и все напевала про петушка и лечащего его гуся. Наконец настал день, когда она сказала: «Завтра можешь выйти. Только оденься как следует».
Наутро я вышел на террасу нашего дома, и меня качнуло – то ли от слабости, то ли от восторга: шел снег. Я зажмурился, потом вновь открыл глаза: нет, не почудилось. Большие, невесомые, медленные, как во сне, хлопья ложились на каменные плиты двора, на ступеньки и перила лестницы, спускавшейся с террасы во двор, и лестницы, ведущей со двора на улицу, на талвар виноградника и узловатую лозу, ползшую вверх. Все на глазах покрывалось белоснежным ковром, и стояла такая тишина, что, казалось, было слышно, как хлопья снега опускаются, нанося фантастически прекрасную белизну на весь Божий мир вокруг.
Снег в Баку – явление настолько нечастое, что его можно назвать уникальным. Случались бесснежные зимы по нескольку лет, словно хазри в сговоре с другим суровым ветром с подходящим именем «шайтан» ставил заслон снегу уже на самых дальних подступах к нашему городу. А мы так хотели снега, так ждали настоящей зимы, хотя бы на несколько дней, потому что дольше в Баку она бывает очень редко. Мы тоже хотели кидаться снежками и лепить снежных баб, как мальчишки и девчонки в далекой России, в существование которой в детстве временами я почти не верил. Вслед за мной на террасу вышла мама и почему-то тихо сказала: «Иди, в школу опоздаешь». Я спустился во двор, вышел на улицу, оставляя за собой следы на пороше, и в грудь мне угодил снежок, который бросила соседская девчонка Наиля. Она расхохоталась и побежала вниз, ее алая шапочка и зеленый шарф на белоснежном фоне «звучали» как прелюдия многоцветного карнавала, в который на глазах превращалась наша старая улица Мирзы Фатали.

Отредактировано OmanyCZ (29.07.2010 13:03:35)

+1

3

Фархад Агамалиев. Журнал "БАКУ" (№3 Май/Июнь 2008). Рис. - Д. Коротченко.
nk
"Чай и восточные слабости"

http://savepic.ru/4866095.jpg

На углу Бешмяртебе, где трамвай с Шемахинки сворачивал к Сабунчинскому вокзалу, в сквере через дорогу была чайхана с огромным самоваром, топившимся дровами. Под стать ему был чайчи, по-русски чайханщик, Парвиз - большой, веселый, громогласный.

То была самая первая моя чайхана – восьмилетним меня повел туда папа. В честь моего дебюта Парвиз выступил с номером: вдруг возник перед нашим столиком, держа на каждой ладони пирамидку из шести полных горячим чаем стаканчиков – армуды. Восторг! Я захлопал. Папа снял с рук улыбающегося Парвиза верхние стаканчики. С тех пор и осталось радостно-цирковое ощущение чайханы, где к ароматному напитку полагаются еще разные варенья, халва-пахлава и прочие восточные слабости.
Была середина прошлого века. Возможно, я застал последних тогда сазанда и хананде, которые играли и пели в бакинских чайханах. Оживший стоп-кадр: кеманчист делает первое движение смычком; отзывается тар; хананде начинает мугам, выпевая слова газели в обтянутый прозрачной рыбьей кожей бубен – деф. Видим завсегдатаев – чайхоров. Прихлебывая мехмери («бархатный»), он же – пюрренги («красный»), или особый хоруз гуйругу («хвост петуха»), они под мугамы погружались в состояние, близкое к медитативному. Наиболее адекватно оно определяется глаголом «уймаг», имеющим в тюркских языках много смысловых оттенков, обозначающих и сон, и хмель. Но в чайханах пьют только чай и ничего крепче чая! Вспомним, что писал Сергей Есенин:
Сам чайханщик с круглыми плечами,
Чтобы славилась пред русским чайхана,
Угощает меня красным чаем
Вместо крепкой водки и вина.
Происходило это, между прочим, именно в Баку,
а не в Персии, где поэт никогда не бывал, хотя, по преданию, вначале был убежден, что находится именно там. Потому что не тот напиток употреблял. В чайхане атмосфера всегда трезвая как стеклышко. И в то же время как бы созерцательно-отрешенная от кипящей
в двух шагах суеты мегаполиса. Здесь, по словам Честертона, «пьют вино вечерних разговоров». А также утренних, дневных, ночных, нередко перетекающих снова в утренние. Как, например, в чайхане «Дом поэзии Вахида». Чайханщик Рафаэль – ходячая поэтическая энциклопедия, таких здесь речей наслушался за десять с лишним лет!...

0

4

Фархад Агамалиев. Журнал "БАКУ""БАКУ" (№2 Март/Апрель 2008). Рис. - Д. Коротченко.

"Старый фаэтон"

http://azcongress.info/images/2006-2011/2008(9)/9.jpg
nk
Когда после долгого отсутствия в конце 60-х годов прошлого века фаэтоны вновь появились на улицах Баку, люди выходили из домов, высыпали на балконы, чтобы радостно удивиться возвращению навсегда, казалось, исчезнувших изящных двуконных экипажей.

Мы с мамой, груженные покупками, шли домой с базара, когда мимо медленно прокатил фаэтон, на козлах которого с торжественной монументальностью древнего патриарха восседал Гурбан-киши в каракулевой папахе. Копыта пары гнедых мелодично прозвенели-процокали по булыжной мостовой; мама проводила его взглядом и дрогнувшим голосом взволнованно произнесла: «Как он подходит этой улице…»
Тема всевозможных карет, фиакров, пролеток и бричек-шарабанов занимает весьма заметное место в мировой и отечественной литературе – столь  велико было значение гужевого транспорта в доавтомобильную эпоху. Собственно фаэтоны в пределах Российской Империи широкое распространение получили в конце XIX столетия: в эту пору они да еще брички только и допускались к общественной перевозке пассажиров на городских улицах. Фаэтонная мода быстро охватила тогда и города Северного и Южного Кавказа. Конечно, никак не могла она миновать и Баку, где начинался нефтяной бум, запах больших и часто шальных денег все ощутимее витал в воздухе, и лихая езда как нельзя лучше соответствовала ускоряющемуся темпу и духу нового времени. Высекая искры из гранита мостовых, разлетались легкие коляски во все стороны по старым улицам, развозя по разной необходимости вальяжных купцов и гочу (киллеров по-нынешнему), репортеров, посланных отрабатывать «информационный повод», и влюбленных под окна предмета томных воздыханий. Красиво смотрелись фаэтоны ночью: по бокам козел крепились два фонаря, в них горели свечи или карбидный газ; сейчас сказали бы: фары и стоп-огни. Отдельная песня – разнаряженные фаэтоны на свадьбах, когда от внезапного ружейного залпа друзей жениха кони могли понести совсем не к месту назначения, такое тоже случалось.
Увы, в годы моего детства о фаэтонной составляющей биографии родного города мы знали все больше по книгам да по киносюжетам, которые обессмертила музыка великого Узеира Гаджибекова: «Аршин мал алан», «Не та, так эта»… На старых бакинских улицах того времени погромыхивали арбы, к которым мальчишки цеплялись сзади, чтобы прокатиться, рискуя схлопотать кнута от возницы. Но на нашей улице жил Гурбан-киши, уже упоминавшийся в начале; благодаря его рассказам мы были значительно лучше, чем другие сверстники, осведомлены об этих двуконных экипажах...

  Гурбан-киши, да упокоит Аллах его светлую душу, хороший был человек, замыкал старый бакинский род потомственных лошадников, переквалифицировавшихся в фаэтонщиков в начале минувшего века. Он знал очень много всевозможных лошадиных историй; надо сказать, что этот фольклор ничуть не уступает охотничьему или рыбацкому по разнообразию фабул и склонности к гиперболам. Гурбан-киши рассказывал о серебристой гриве какого-то небывало умного вороного жеребца по кличке Гара, а поскольку мы слышали, как он напевал грустную песенку со словами: «Файтончуям атым гара, озум чаван, бахтым гара», что означает: «Фаэтонщик я, а конь мой черен, молод я, но судьба моя черна», то ясно было, о каком именно жеребце он пел и тосковал: то был конь из его детства, а песенка, видимо, была семейная, профессиональная. Рассказывал о том, как однажды, когда он только-только начинал карьеру фаэтонщика, треснула подкова на левой задней у одной из двух лошадей, запряженных в фаэтон, а кузнеца на обозримом пространстве вокруг нет, кобыла хромает, то и дело останавливается, а важный господин, которого вез на вокзал, нервничает, ругается, словом – караул!.. Так сам Гурбан-киши и перековал лошадь прямо на улице, благо «запаска» была, вот какой с юных лет был он умелец по лошадиным делам. Но главное в рассказе о нем вовсе не это.
Когда в конце 1960-х годов на бакинские улицы возвратили фаэтоны, то были они сработаны по старым образцам, благо, чертежи в архивах городского хозяйства сохранились. И были новые «старые» фаэтоны вполне себе стильные, но, понятно, унифицировано-одинаковые. А экипаж, которым в пору нового бакинского фаэтонного ренессанса дебютировал старый Гурбан-киши, был особенный. Изысканно изящный, легкий, с откидным верхом из настоящей кожи, а не из заменителя, как на других. Спинки сидений были обиты красным панбархатом; благородно мерцал черный лак, который покрывал корпус; упругие рессоры и резиновый ход делали неощутимыми любые дорожные неровности. Все это я знаю не понаслышке: Гурбан-киши тогда бесплатно катал всех желающих с нашей улицы. Желающих было много. Но как, откуда взялся такой красавец? Выяснилось, что долгие десятилетия, пока фаэтоны были отлучены от бакинских улиц, он дожидался своего часа в одном из апшеронских селений и дождался..
Красоту ему вернул Гурбан-киши. Время становится архитектором руин, когда вещи, созданные для повседневного использования, для жизни, от жизни изолируют; тогда они медленно умирают. Фаэтон, о котором речь, хранился в сарае долгие годы, прикрытый разным хламом, в полуразобранном виде. Но – хранился! Почему года за два до того, как фаэтоны было решено вернуть на бакинские улицы, Гурбан-киши исподволь начал приводить в порядок семейную собственность? Знал ли что, или сердце последнего представителя старого рода лошадников и фаэтонщиков подсказало: пора, наступает срок? Бог весть. Да и не в том суть. Она в том, что человеку было важно сохранить, несмотря ни на что, не только фольклор фамильной профессии, но и ее материальное присутствие в составе жизни. Верить, что профессия еще будет востребована и быть готовым к ее возрождению.
…Последний раз с Гурбаном-киши я виделся четверть века назад. Мы с друзьями после превосходного ужина в ресторане старого «Интуриста» вышли на улицу и стали ловить такси до Сумгаита, куда нужно было ехать по делам. Фаэтон подошел неслышно; звук копыт тонул в размягченном жарой асфальте. «Эй, сын Муталиба, куда подвезти?» – я узнал голос Гурбан-киши. Конечно, моложе он не стал, поседел совершенно, но на козлах восседал прямо. Он спустился, мы обнялись. «В Сумгаит поедете?» – спросил я его шутливо. Гурбан-киши, улыбнувшись, ответил: «Ты же знаешь, у меня номер бакинский, ГАИ прицепится. Давай, до автовокзала подброшу». И мы покатили по набережной, потом по старым кварталам. То была чудесная, незабываемая поездка по ночному Баку.         Уместно здесь отметить, что номерные знаки фаэтонам присваивались, как и автомобилям, в ГАИ, разве что езду возницы не сдавали. Их профессиональную пригодность определяли коллеги, - уже по тому, как новенький подходил к лошади, они понимали, фаэтонщик он или нет. Впрочем, «новенький» - это фигура речи; профессионалов-фаэтонщиков в Баку было совсем не много и все они друг друга хорошо знали. А ночевали фаэтоны и лошади за стенами Ичери-Шехер. Хозяева заботливо ухаживали за своими лошадьми, протирали их губкой, смоченной в теплой воде, укрывали попонами. А по утрам из Гоша гала гапысы, то есть из Двойных крепостных ворот, один за другим выезжали чистые фаэтоны...
Я и сейчас люблю щемяще-меланхолическую песенку «Старый фаэтон», которую в 70-х пел Вахтанг Кикабидзе и в которой есть такие слова: «Отслужил свое старый фаэтон, Годы мимо пронеслись». Не согласен только, что «отслужил»». Служит и будет служить, покуда он «подходит» старым бакинским улицам. А они «подходят» фаэтонам.

0

5

Спасибо! Рассказы великолепные! Но больше всего понравились иллюстрации!  :cool:

0

6

В первом посте я давала ссылку на страничку автора рисунков. Очень колоритные.
Жалко нет в сети рассказа, к которому была эта иллюстрация
http://www.artcartoon.narod.ru/bazar4.jpg
Попробую отсканировать.

0

7

Damla, здравствуйте!
Я живу в Москве. Журнал как-то год назад попался мне в а/п Шереметьево.
Потом стала покупать, но не всегда удавалось.
Вырезала из журнала квиточек на подписку, позвонила в редакицю (Москва), дали номер подписчика, я  оплатила и по почте получаю теперь.
Подписаться можно, думаю, где угодно.

Отдел редакционной подписки в России

Стоимость внутренней подписки по России:

На 3 номера –360 руб.
На год 6 номеров – 720 руб.

Для подписки на журнал необходимо обратиться в отдел редакционной подписки ООО "Интер-Почта-Столица"

115093, г.Москва, Партийный пер., д.1, корп.58, стр.1
Телефон: (495) 225-53-55 доб. 28-93, 22-78
Email: TkachenkoEA@interpochta.ru

Подписка через почтовые каталоги "Роспечать" и "Объединенный Каталог"
Каталог "Роспечать" индекс издания 48647
Каталог "Объединенная  пресса" индекс издания 80815

Международная подписка

Международная подписка оформляется через фирмы-партнеры ЗАО "МК-Периодика" по адресу: Россия, 111524 Москва, Электродная ул., 10 тел. (495) 672-70-12; факс (495) 306-37-57

E-mail:   info@periodicals.ru

Internet: http://www.periodicals.ru

А можно и покупать.
ТУТ адреса распространения. Справа увидите регионы.

Отредактировано OmanyCZ (29.07.2010 15:36:34)

0

8

хороший журнал интересные рассказы

0

9

Чтобы не нарушать уж совсем в-наглую авторские права г-на Агамалива, г-на Коротченко и издателя выкладываю в рамках "зарегенные пользователи only"
nk
Журнал "БАКУ"(№11 Июль/Август 2009).

Текст: Фархад Агамалиев. Рисунки: Д. Коротченко

"Лучи света"
     
То был небольшой базар на Кемюрчу-мейданы, Площади угольщиков, самый близкий к нашей мяхялля в верхнем городе. Красное, зеленое, оранжевое, всякое. Всех мыслимых оттенков буйство красок бакинского базара…

http://s11.radikal.ru/i184/1007/b0/1187ebfc1fd6.jpg

      Говорят, воспоминания о жизни начинают откладываться в голове человека с трехлетнего возраста. Не упомню сейчас, точно ли в три года и кто именно из родителей впервые в моем бакинском детстве взял меня с собой на базар. Но помню очень ясно, что по яркости и чувственности то событие вполне сопоставимо было с посещением цирка или зоопарка. Долго еще потом предстоящий поход на базар с мамой или папой вызывал радостные волнения и ожидания.
      Я застал там еще торговлю углем. Его со скрежетом «выгрызали» из слежавшейся горы совковыми лопатами, насыпали в рогожные мешки, взвешивали на больших безменах. Углем в послевоенном Баку зимой топили чугунные печки-буржуйки, выводя дым на улицу через сборные жестяные трубы. Еду готовили на керосинках. Меня гоняли за керосином в сильно пахнущую лавку на Второй Параллельной улице, горючее в бидоне бултыхалось в такт шагам. Но все это было потом. А тогда, в самый первый выход на базар, на меня, маленького, обрушилось действо шумное, пестрое, многоароматное.
      Наполненные сумасшедшим абшеронским солнцем, растущие в бакинских селах грозди винограда сорта «шаны», белого и черного, такого сладкого, что съешь кисточку с хлебом и брынзой - «пендиром» - и сыт, как от плова. Золотой инжир из тех же сел и несравненные ордубадские персики, черешня черная, розовая и белая. Помидоры, вкуснее просто нет! Горы дынь и арбузов, лучшими считались сабирабадские арбузы. Помню громкий клич веселого торговца на условно русском языке: «Подходы, народ, свой огород, половина - сахар, остальное - мед!» - и высоко поднятый на кончике ножа вырезанный из тугого зелено-полосатого шара алый конус с крупинчатой мякотью.
      Рыбные ряды, где помимо сазанов и кутумов в больших тазах с водой метались миноги и державно высились оковалки желтобрюхих осетров и узконосых севрюжин по соседству с шеренгами жерехов и шемайки!

http://s05.radikal.ru/i178/1007/36/9012fcc6acc5.jpg

Торг - душа восточного базара.
Только не дав себя провести,
ты, по кодексу восточного базара,
вызываешь глубокое уважение.

      Изобилие мясных рядов с характерным запахом парного мяса всех видов и сортов - с уже очищенными бараньими головами и ножками для хаша - «кялляпача», со «сладкими» потрошками для жаркого с брызжущим названием «чыз-быз». И крики зазывные: «Лучшая на базаре печенка!», «Иди ко мне, дорогой, тебе как постоянному клиенту скидку сделаю».
      За отдельными выгородками продавалась пернатая живность - галдящая, квохчущая, крякающая ... Здесь же устраивались петушиные бои на пари. Шпоры у боевых кочетов хозяева острили - упаси Бог! Азартное, доложу вам, зрелище. Рядом - овечий загон. Подходит мужчина, хватает блеющего барашка одной рукой за холку, другой - за «гуйруг», жирную хвостовую часть, отрывает от земли - и произносит безапелляционно: «От силы 12 килограммов!» Торговец, вначале лишившись дара речи и вновь обретя его, бросается в контратаку: «Нет, вы послушайте, что этот человек говорит! Побойся Аллаха! Столько кябаба, сколько этот «эркек» (самец) даст, 15 игидов не съедят. Минимум 18 кило!» И начинался азартный торг. С огромным интересом все это наблюдали присутствовавшие, ибо знали, что происходящее - обязательная часть действа «базарлыг элемек» («делать базар»).
      Торг - душа восточного базара. Сразу выложив запрошенную, естественно, завышенную цену, ты признаешь, что ты - «хериф», то есть «лох». Но дело не только в деньгах. Лишь не дав себя провести, ты, по кодексу восточного базара, вызываешь уважение. Я не раз ощущал это, будучи где-нибудь в Египте или Турции и выторговав приглянувшуюся вещь за половину первоначальной цены благодаря школе бакинского базара. Базар, если хотите, - отражение народной души, подлинно фольклорный театр, близкий балагану, и в этом качестве - неотъемлемая часть народной культуры. Зритель в этом театре тоже действующее лицо. Во время затянувшегося торга вдруг раздаются возгласы: «Да ударьте уже по рукам!» - и торговец с покупателем, руководствуясь коллективным чувством меры, действительно ударяют по рукам к всеобщему удовольствию.
      В Баку в свое время были базары, от которых сохранились только названия, - например, на месте Вечернего базара разбили сад имени Самеда Вургуна. Я помню и Зеленый базар, и работающий до сих пор крытый Пассаж. У каждого из них была своя история.
      Про базар на Кемюрчу-мейданы, куда ходили мы, рассказывали, что до революции на нем сводили в боях на спор и баранов, и даже верблюдов - последнее было зрелищем не для слабонервных. На Губа-мейданы, Кубинке по выходным разворачивался грандиозный вещевой развал. Мальчишки запасались там пугачами и жвачкой - «саккызом». Меня манили ряды, где продавались голуби - лохмоногие белоснежные, сизые, рябые ...
      На базарах обретались персонажи прелюбопытнейшие. На Тезе, то есть Новом базаре, можно сказать, жил человек неопределенного возраста по имени Гюльбала. С блаженной улыбкой на небритом лице, он считался местным дурачком. Тем не менее к нему, всегда оказывавшемуся рядом в нужное время, обращались все. В базарной чайхане, где собирались завсегдатаи, он вводил в курс относительно завтрашних цен и никогда не ошибался. Знал, в каком ряду сегодня самая свежая зелень. Любителю дичи конфиденциально сообщал, что через час из Дявячи охотник привезет кашкалдаков, но всего дюжину, скажи, сколько штук тебе надо, я позабочусь. Любителя совсем уж традиционных кутабов информировал, что в единственной на базаре лавке, торговавшей верблюжатиной, мясо уже выкладывают на прилавок, поторопись, ай киши, не ты один в городе любишь дявя-кутабы ... Как он добывал всю эту полезную информацию - никто не знал. Сам денег за помощь никогда не просил, если давали - не отказывался.
      Я любил ходить на базар и с папой, и с мамой. Мама к покупкам никогда не приступала сразу. Обязательно сначала обойдет все ряды и лавки, узнает, что где почем, проанализирует и лишь после этого начинает «делать базар». С ней я мог не спеша рассматривать постоянно меняющуюся базарную жизнь. Сделав основные покупки, мама вела меня в ряды, откуда распространялись пряные ароматы специй. Здесь торговали шафраном и зирой, анисом и кишмишем, каштанами и албухарой для плова ... А одна древняя бабушка продавала халву собственного изготовления. Халва была темно-коричневая. Увесистый шар с крошевом грецких орехов, она, эта халва, удивительно сочетала в своем вкусе сладость и перечную горячую остроту. Никогда больше я такой халвы не встречал.
      Папа «делал базар» иначе. Без всяких приценок-прикидок, что маме решительно не нравилось, он направлялся к местам, где его хорошо знали, и покупал все самое отборное. Никогда, впрочем, не переплачивая, поскольку всегда был в курсе базарной конъюнктуры. Быстро «сделав базар», мы с папой, ни на что больше не отвлекаясь, шли на запах и дым мангалов, туда, где на палочках жарились неправдоподобно вкусные кябабчики - из ягнятины, печенки, «гуйруга» ... Рядом с шашлычниками - «кябабчи» всегда стояли «чорекчи» - торговцы горячими тандырными хлебами - чореками, а с плеч свисали полные холщовые сумки, сшитые точно по размеру и форме чореков. Выпекали их горцы - «даглы», это было, как сказали бы сейчас, их уникальное торговое предложение. Здесь я не раз наблюдал одно из самых древних на земле и завораживающих таинств - рождение чорека из огня тандыра. Эти румяные, усыпанные маковыми зернами «хаш-хаш» хлеба источали такой аромат, что стоило родиться в Верхнем городе уже из-за него одного. А тут еще кябабы. И вот в горячий чорек, аккуратно надрезанный вдоль, вкладывается кябаб с пылу с жару ... Эх! Летом эту пищу богов запивали их же напитком - стаканом темно-красного сока ягод шелкови¬цы «хар-тута».
      Ремесленные мастерские в те годы лепились к бакинским базарам и были их непременной частью. Существовал клан медников - «мисчи» и лудильщиков - «галейчи». Многие из них перебрались в Баку из горного Лагича. Они выставляли перед мастерскими сверкающие медные тазы и кувшины. Бондари изготавливали прочнейшие бочки под соленья и знаменитую каспийскую сельдь - залом. Помню мастерскую, где делали красивые подсвечники. Работали точильщики. Однажды, после вопроса папы, остро ли точит крутящийся тяжелый каменный круг, пожилой мастер остановил станок, молча поднял большой тесак, который только что наточил, и одним ударом перерубил кусок толстой стальной проволоки. Папа, молча же, пожал мастеру руку.
      Многие из тех ремесел были связаны с огнем. Он греет душу и поныне, ибо в моей памяти сливается с далекими огнями окон домов нашего Верхнего города. Все они - как луч света из тех времен, когда посещение базара не было бытовой рутиной, а ощущалось и переживалось как событие, равное походу в цирк.

Отредактировано OmanyCZ (30.07.2010 14:13:45)

0

10

Журнал "БАКУ"(№12 Сентябрь/Октябрь 2009).

Текст: Фархад Агамалиев. Рисунки: Д. Коротченко
nk
МОДЫ-ШМОДЫ

Очень давно, почти жизнь назад, одно лето на небольшом пятачке возле только что сооруженной на Бакинском бульваре парашютной вышки вечерами играл духовой оркестр…

http://s50.radikal.ru/i128/1008/38/5ed87fa7a089.jpg
     
      Пары, среди мужчин немало военных с колодками наград на кителях, танцевали торжественно и отрешенно. Звучали старые, довоенные вальсы, танго и фокстроты. Казалось, что и мужчины, победившие в совсем недавней страшной войне, и наконец-то дождавшиеся их женщины не могут внутренне расслабиться даже в танце. И тут, вынырнув из кипарисовой аллеи, на пятачке появляется молодая пара. Он в светло-дымчатом шевиотовом приталенном костюме с иголочки. Пиджак с подложенными плечами, чтобы казались шире, широченные же брюки. Силуэт девушки - «песочные часы", как у Людмилы Гурченко в «Карнавальной ночи». Осиная талия, широкие бедра, высокая грудь.
      Пара, якобы никого не замечая, но на самом деле ловя каждый взгляд, продефилировала на площадку. Как раз завершилась пауза, капельмейстер взмахнул палочкой, и оркестр заиграл «Бакинские огни». Он как невесомую повел ее, они танцевали очень красивое танго. Первые ласточки. Быстро, очень быстро строгий послевоенный Баку вновь обретет яркость и шик. Бакинские портнихи научатся создавать модные силуэты, а женщины - легко носить красивые платья. Не всякая фигура строго соответствовала идеальным пропорциям. Тогда в дело шли поролоновые подложки, китовые усы, пышные нижние юбки, что в итоге создавало тонкую талию, широкие бедра и общее ощущение радости жизни.
      По Баку того времени наряду с отечественными «победами», «москвичами», «эмками» бегали еще старые «опели» и «хорьхи». Однажды на булыжной мостовой нашего мяхялля затормозил сверкающий трофейный BMW, распахнулась дверца и вышел человек, слишком молодой для того, чтобы лично добыть эту машину как трофей. Он был в чесучовом костюме (такие потом назовут «каспийский бриз»: мелко колеблющаяся тонкая ткань, видимо, рождала ассоциации и со свежим ветерком хазри, и с белыми барашками от него на легкой волне). Дело было летом, и вместо рубашки под пиджак была надета крупноячеистая майка из белой сетки. Венчала достойную голову парусиновая кепка-восьмиклинка с пуговкой. На ногах - парусиновые штиблеты. Их белили разведенным в воде зубным порошком «Заря Востока» и выставляли сушиться на солнце. Обладатель штиблет, надев их, топал ногами, чтобы избавиться от излишков порошка, и взвихривал облачка белой пыли. Думаю, выражение «весь в белом» оттуда. Молодой человек улыбнулся, и на солнце блеснул золотой зуб.

САМЫМИ МОДНЫМИ ГОРОДАМИ
В СССР СЧИТАЛИСЬ БАКУ,
ЛЕНИНГРАД, МОСКВА И ОДЕССА.
ИМЕННО В ТАКОМ ПОРЯДКЕ.

     
      Самыми передовыми в СССР по части внедрения в жизнь ультрамодных тенденций в одежде всегда считались Баку, Ленинград, Москва и Одесса. Именно в такой последовательности. Не знаю, почему так выходило, но, несмотря на «железный занавес», Баку всегда был законодателем мод.
      В Баку новая мода приходила раньше, чем в другие города СССР. Помню, впервые увидев в Париже, как повязывают кашне месье и в каких шляпках щеголяют мадам, подумал: «Надо же, прямо как у нас в Баку». Подумал - и расхохотался, удивив проходившую мимо элегантную пожилую даму в очаровательной бархатной шляпке - в таких у нас в 1950-е годы девушки с кавалерами и без выходили гулять на Торговую.
      Время было послевоенное, несытое. Но бакинцы, и моя мама в их числе, к модным тенденциям всегда относились с большим уважением. К нам в «верхний город» новые фасоны с некоторым опозданием приходили из «нижнего», более продвинутого в разных «модах-шмодах». Прижившись в мяхялля, новый прикид подвергался «тюнингу», обретая разные «штучки» в виде тех же маек из сетки под пиджак, появившихся одновременно с шелковыми рубахами в полоску, у которых воротники были уже цельнокройные, а не отстегивались от верха сорочки, как раньше. Появилась у нас в «верхнем городе» в начале 50-х и совсем экзотическая мода: молодые мужчины надевали тельняшки, поверх - новые телогрейки, а брюки клеш заправляли в ярко начищенные сапоги «хромачи» в складках -  «в гармошку». Ну и кепочка-восьмиклинка, сдвинутая чуть набок, с выпущенной на лоб челкой. Только лет через десять эти восьмиклинки сменят знаменитые окарикатуренные «аэродромы», ставшие опознавательным знаком кавказцев. Потом я узнал, что тельняшечно-телогреечное модное поветрие не обошло и другой приморский город - Одессу.
      Променад по нашему Бродвею - улице Торговой - был мероприятием важности чрезвычайной. Себя показать и придирчиво на других посмотреть. За вечер раза три раскланяться со знакомыми. Обменяться информацией о тех же новых нарядах. Завязать романтическое знакомство. И еще много-много хорошего, нового, волнующего, что обещала и часто выполняла великолепная улица Торговая. В Москве местом супермодных променадов была улица Горького, в Ленинграде – Невский проспект, в Одессе – Дерибасовская.
      Названия женских тканей на платье звучали как музыка: креп-жоржет, крепдешин, маркизет, шифон, файдешин... Помню куплет шутливой «блатной» песенки, где барышня выговаривает воздыхателю следующим манером:
В крепдешин  меня не разоденешь,
Лаковые туфли не возьмешь,
Потому что нет их в магазине,
А на рынке их не украдешь ...

      С наступлением холодов маленькую шляпку, изящно опущенную на лоб, заменяла «менингитка», прикрывавшая затылок. Были напоминавшие шлемы конкистадоров бархатные шляпки «писарро» с загнутыми вверх узкими полями и кокетливо торчащим пером птицы. Шляпки, часто с вуалеткой в пол-лица, были обязательным атрибутом туалета. Это у женщин. Лучшими мужскими тканями считались габардин, шевиот, чесуча. Шевиотовый костюм, габардиновый макинтош, шляпа с широкими полями - без них невозможно представить гардероб солидного бакинца 50-х годов прошлого века. Зимой, если уж становилось совсем холодно, носили меховые ушанки и папахи, популярны были и шляпы-пирожки.
      А модные тогда натуральные лисьи воротники на женских пальто! Их не забыть. С одного плеча свисали пушистый хвост и лапки с коготками, с другого - острая мордочка со стеклянными глазками. Сейчас, слышал, подобные лисьи воротники снова входят в моду. Брижит Бардо на этих модников нет! С приходом весны пальто и другие теплые вещи вывешивали проветриваться во дворах на бельевые веревки, поднятые вверх палками с расщепленным концом. А над всем этим витал медовый голос Рашида Бейбутова: «Парень веселый из Карабаха - так называют всюду меня!»
      В Москве на Чистопрудном бульваре иногда летом играет джаз, небольшой диксиленд. В традиционном нью-орлеанском стиле, мелодии 50-х годов минувшего века. Они играют на улице, но они не уличные музыканты, а профи, чувствующие себя абсолютно на своем месте в бурлящей толпе. Мимо пройти невозможно.
      Однажды я спросил самого немолодого из музыкантов: «А «Бакинские огни» знаете?» Он поднял трубу и заиграл. Сперва сбивчиво, как бы на ощупь. Затем фраза за фразой увереннее вспоминая мелодию. Аккордеонист вслушался, прошелся по клавишам, подхватил. Взял ритм барабанщик. Они играли «Бакинские огни». Потом, когда музыка угасла, трубач спросил, играет ли сейчас на бакинском приморском бульваре духовой оркестр. Я ответил, что сейчас, кажется, не играет. «А Торговая стоит?» Я подтвердил, что с ней все в порядке. Он заулыбался: «Я гостил когда-то неделю на этой улице у одного чувака, он меня научил завязывать галстук узлами «Манхэттен» и «Кавендиш» - полный атас! Клевый город - Баку!»

Отредактировано OmanyCZ (13.08.2010 13:41:37)

0

11

Есть такая нация - Бакинцы.
Вы об этом слышали, друзья?

Это - добрые глаза и лица.
Вместе очень дружная семья.

Мне Бакинца разглядеть не трудно.
Ты в глаза лишь только загляни.
В нас душа, как праздничное утро,
празднует, ликует и звенит.

Знаете, что важно для Бакинца?
Чтобы был хорошим человек,
чтобы мог он дружбою гордиться,
чтобы дружбе предан был на век.

Потому - что дружба для Бакинца - это то,
что в сердце навсегда.
Чтоб понять, ты должен там родиться,
жизнь прожить и поседеть слегка.

Есть такая нация - бакинцы.
Добрый, удивительный народ.
И со мною каждый согласится,
в ком душа Бакинская живет.

Есть такая нация - Бакинцы.
Чуткий и отзывчивый народ.
На него ты можешь положиться,
никогда ни в чем не подведет.

А захочешь с нами породниться,
будем рады этому всегда.
Так заведено у всех Бакинцев,
каждому желают лишь добра.

Если будешь гостем у Бакинца,
он тебе устроит пир горой.
И счастье рекою будет литься,
будто ты вернулся в дом родной.

+1

12

Приехать в Баку легко, а стать бакинцем трудно

На любом мало-мальски интересном событии или концерте можно увидеть целую гамму трансформаций бакинского стиля на примере людей разного возраста, - пишет в журнале «Баку» его главный редактор Лейла Алиева.

Как сообщает AZE.az, вышел в свет новый номер издаваемого в Москве журнала "Баку".

В колонке редактора Лейла Алиева написала статью о стиле жизни бакинцев. "Настоящего бакинца всегда можно определить по особому стилю. Его легко узнать, но трудно описать, да и выражается он по-разному: в умении одеваться и держаться, в особой манере разговора."

Самое интересное, что при всей своей живучести этот стиль видоизменяется от поколения к поколению, не изменяя при этом самому себе. На любом мало-мальски интересном событии или концерте можно увидеть целую гамму трансформаций бакинского стиля на примере людей разного возраста.

Глядя на старые фотографии, понимаешь, что свой стиль был уже у Баку эпохи первого нефтяного бума на стыке XIX и XX веков. Он выработался под влиянием национального колорита и модных европейских тенденций и, несмотря на все катаклизмы, не исчез и в советскую эпоху.

Достаточно просмотреть кадры первых азербайджанских художественных фильмов, чтобы понять это. Просто законодателями стиля стали уже не семьи нефтяных предпринимателей, а культурная и научная элита.

Каждое поколение бакинской молодежи всегда точно знало, где учатся и живут самые красивые девушки города. Какими путями распространялась эта информация при отсутствии глянцевых журналов и привычных сегодня тусовок, неизвестно.

Известно одно: суждения и мнения, вынесенные на Торговой улице, могли как создать репутацию первого модника или модницы, так и уничтожить ее, не прощая даже мелких погрешностей.

Легенды о бакинских портных, парикмахерах и сапожниках той поры живут в городском фольклоре до сих пор.

Кто-то сегодня в приступе ностальгии говорит, что того Баку уже нет. Конечно, многое из прошлого исчезло. Но бакинский стиль остался. И сколько бы новых жителей ни появлялось в столице, все они рано или поздно меняются, подчиняясь внутренним законам этого города.

Известно, что приехать в Баку легко, а стать бакинцем трудно. Но вместе с тем все бакинцы знают, что рано или поздно этот город делает бакинцами даже тех, кто не имел счастья родиться здесь.

http://www.kp.ru/upimg/5a3e8f353c90697f8fa8aa939d18ebfb3dd46ab0/6542.jpg


Н.Кафарова
AZE.az

0

13

Журнал "БАКУ"(№17 Июнь/Июль 2010).
nk
Текст: Эльчин Сафарли. Рисунки: Дмитрий Коротченко


ДАЧА.

nk
Скоро кожа пропитается морем и солнцем, а золотистый песок-кипяток
начнет обжигать ноги. Будет самоварный чай с чабрецом под песни Каспия,
и вообще, теперь мы заживем иначе.Лето.

http://i031.radikal.ru/1108/db/4b77964a9ba7.jpg

      Ну все, инжировое варенье закончилось ... » Бабушка отмечает это с радостным сожалением, как бы между прочим, проходя мягким шагом мимо моей комнаты и даже не заглядывая в приоткрытую дверь. Я еще не проснулся: полночи готовился к сессии. Утомился так, что все, кроме истории тюркской литературы, уплыло из памяти, и теперь в сознании сложно восстановить даже простые детали.
      Она уже на кухне. До меня доносится громыхание посуды под аккомпанемент льющейся воды - бабушка разлила остатки варенья в расписные кесушки и теперь вымывает из банок золотисто-коричневый сироп. Густой, приторный. В его разводах вся летняя сладость инжира. В детстве я любил собирать пальцем с краев банки остатки роскоши и в порыве удовольствия восклицал: «Ну надо же, как вкусно!» - выдыхая легкий воздух, которого внутри собиралось много-много от ощущения нахлынувшего лета. И в какой-то момент становилось так тесно в груди от того, что позади осталось слишком много, а впереди, наверное, будет еще больше.
      «Прошлогоднее варенье закончилось, значит, лето началось ... » Эту мысль в моей полусонной голове реинкарнировал скрип двухстворчатых дверей. Быстро открыв глаза, я вскакиваю, прямо в трусах выбегаю на балкон. А напротив соседи. Вон тетушка Шахназ, завернутая в белый келагаи, сидит на балконе. Вяжет носки-джорабки для единственного внука Шахбаза. На размер больше. Если Аллах позволит, то на следующую зиму.
      Оглядываюсь вокруг и осознаю, что деревья во дворе отяжелели, крупные зеленые листья свисают, загораживая небо. День залит солнцем, летним - оно не бледно-зимнее, а желтое, словно в него сары кёк, куркуму то бишь, подмешали.
      Жаркий сезон в южном городе - это липкое тело, перегретый воздух и перманентные мысли о море. Благо ехать до него не больше получаса. И даже если только на выходные, пока отпуск не получишь ... оно того стоит! Зато уже в пятничный вечер, вдоволь накупавшись в море, возвращаешься пешком на дачу, где в окнах приятный сумеречный отлив, съедаешь охлажденный в колодце арбуз и понимаешь, что у тебя нет никаких планов и тебе некуда торопиться.

* * *

      Помню, как в прошлом июне я один гулял по ниццевской Promenade des Anglais, ел черничное мороженое, смотрел на Средиземное море по левую сторону от себя и понимал, что, по сути, ни одно море, кроме Каспийского, не способно проявлять искреннего человеколюбия. И пусть Каспий не обладает ярким подводным миром, пусть иногда с его горизонта веет нефтью, в нем все равно живет то настоящее, что люди должны ценить, - душевность. В тот миг я осознал, что, куда бы молодость со своим стремлением жить иначе ни заносила меня, Баку - мой единственный причал. Там каждая улица, закоулочек, волна, ракушка - воспоминания. Детство, юность, молодость ... И, быть может, старость тоже: умирать надо там, где родился. До сих пор каждое мое лето - это Абшерон, врезающийся орлиным клювом в западную полосу Каспия.
      Баку - местами старый город, местами вполне европейский мегаполис, пропитанный ностальгией, которая острой занозой сидит в сердцах тех, кто делится эмигрантскими рассказами-воспоминаниями на икеевских диванах пусть больших, но все равно чужих стран.

* * *

      Когда я влюбился в первый раз, это хрупкое, но в то же время необъятное чувство наполнило меня до краев. Носил его с собой, боясь случайно расплескать, так много его во мне было. И сейчас, уплетая бабушкины кутабы с весенне-сочной зеленью, я с трудом сдерживаю восторг от ощущения лета. Совершенно детский восторг, наполненный воспоминаниями из минувшего, но сохраненного в себе времени.
      Наша дача в поселке Бузовны (недалеко от пан¬сионата, не помню, как он назывался), где все домики разные, но все чем-то схожие. Налетом морской соли на наружных стенах или сыростью в комнатах с видом на море?. В ней не было ничего особенного, точнее, в чужих глазах она была самой заурядной абшеронской дачей, но для нас - особенной, родной, близкой, называйте как хотите. Зимой она жила в гордом одиночестве ожиданием лета под стук колес проходящих электричек, а в июне, когда мы приезжали, я видел ее улыбку, честно, она даже хвостом (дымовой трубой?) виляла, как верная псина. А гово¬рят, в камнях жизни нет.
      За зиму успевал соскучиться по дачной кровати. Железной, небрежно покрашенной желтой краской, с прогнутой сеткой. Ложась на нее, я представлял себя на корабле, плывущем в мир, где дедушка с бабушкой будут жить вечно, где овчарка Мэри нарезает круги вокруг меня, где мама с тетей Джавахир готовят пахлаву на душной кухне. Они злились, когда я мельтешил под ногами. «Просила же не заходить на кухню. Мы тесто месим, а ты здесь бегаешь ... » Дачными ночами лучшей колыбельной для меня был стрекот сверчков за окном. А рядом на подоконнике подпорой для открытых окон служили пожелтевшие журналы. «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Техника молодежи». Я их считал до ужаса скучными, предпоитая свои книги. Одной из них была «Дети капитана Гранта». Читал ее на пляже, и с моих волос на страницы капала морская вода. Потом страницы высыхали, причудливо изгибаясь. Эта книга до сих пор со мной. Сейчас в тех следах на ней часть детских воспоминаний.

http://s004.radikal.ru/i206/1108/57/e675fe53ec29.jpg

Я ПРЕДСТАВЛЯЛ СЕБЯ НА КОРАБЛЕ, ПЛЫВУЩЕМ В МИР,
ГДЕ ДЕДУШКА С БАБУШКОЙ БУДУТ ЖИТЬ ВЕЧНО, ГДЕ ОВЧАРКА МЭРИ
НАРЕЗАЕТ КРУГИ ВОКРУГ МЕНЯ, ГДЕ МАМА С ТЕТЕЙ ДЖАВАХИР ГОТОВЯТ ПАХЛАВУ


      Я помню старое инжирное дерево в дальнем углу дачного участка, под ним отец с дедушкой играли в нарды, периодически подзывая меня к себе. «Сынок, скажи женщинам, пусть чаю нальют». У нас в семье до сих пор принято пить чай с ногулом - никаких тортов, конфитюров, шоколадок ... Помню колодец неподалеку от большого айвового дерева. Воду из него мы использовали для полива, пить ее нельзя было из-за повышенного содержания йода. Я подолгу смотрел в темную бездну колодца, опираясь на поросшие мхом края. Моя фантазия вырисовывала на серебряно-черном полотне одноглазого тяпягёза, страшного циклопа-людоеда. Соседский паренек Садых, он в старших классах учился, часто нам рассказывал о нем вечерами на скамейке у калитки своей дачи. «Мы как-то возвращались с Алабашем с моря, уже смеркалось. Вдруг на повороте к Нижней мяхялле появился он. Рычит, пена изо рта, руки огроменные и глаз во лбу, такой большой, синий. Только он хотел напасть на меня, как Алабаш бросился на него. Откусил ему два пальца. Мы поймали бы его, если бы он, сволочь, не сбежал ... » - хвалился неповоротливый толстопуз Садых. И гордо смотрел на Алабаша, огромного черно-коричневого волкодава с отрезанными ушами и невероятно добрым взглядом.

      Неким представлением о единстве отца и сына для меня были поездки с папой и его друзьями в соседний абшеронский поселок Загульбу. По субботам они мужской компанией (из детей брали только меня, я был тихим и не приставучим) собирались на одном из тамошних пляжей. Отдыхали от женщин, говорили на какие-то серьезные и не очень темы. Дядя Юсиф сажал меня на шею, заходил в море, шел на глубину, а я, худой и загорелый, готовился сделать отважный прыжок. Тем временем остальные раскладывали на капоте папиных «жигулей» набор чисто мужских вкусностей, среди которых величественно возвышался большой сальянский арбуз. Я до сих пор называю большие арбузы «мужскими». Может, потому, что в дом их всегда приносят мужчины? ..

* * *

      Сегодня экзамен, а завтра меня ждет дача. Уверен, сдам сессию без хвостов. Летом вообще все кажется возможным, вокруг ведь столько света. Жизнь продолжается, пока есть белый цвет. Пока он развевается на балконных веревках, крутится в барабане стиральной машины, отсвечивает в темноте и контрастирует с загорелой кожей, все будет хорошо. Важно не только видеть все оттенки белого в себе, но и замечать их в окружаю¬щем мире. Это несложно. Белый ведь и сильный, и стойкий. Не линяет, не выгорает.

Отредактировано OmanyCZ (08.08.2011 15:44:08)

0

14

:cool:  о, читала читала эти рассказы, очень даже ничего!

0

15

Журнал "БАКУ"(№20 Ноябрь/Декабрь 2010).
nk
Текст: Афанасий Мамедов. Рисунки: Дмитрий Коротченко

КУРИТЕЛЬНАЯ КУРТКА ЦВЕТА АЙВОРИ

Знал бы тогда, что белый смокинг считается дурным тоном в Англии, несомненно, отказался бы принять Семкино предложение. Но что мог знать о смокингах и лондонских туманах в конце семидесятых прошлого века заносчивый бакинский паренек со Второй параллельной, которому не светили ни приглашения с пометкой black tie, ни освещенные фотовспышками проходы по красным дорожкам?

http://s57.radikal.ru/i157/1110/1f/bd992b05e22e.jpg

      - А знаешь, Аська, белый смокинг все-таки допустим в странах с теплым климатом, летом и под открытым небом, - напустил туману Семка на строгий островной приговор, поделившись откуда-то вычитанным. Да и отказать ему, вознамерившемуся переплюнуть изобретателя смокинга Генри Пула, по всему никак не выходило.
      «Брючник, ай, брючник, ты гдэ?!» - кричали в нашем дворе, чтобы убедиться, дома ли Пул: у него была привычка подолгу не открывать дверь тем, чьи заказы не вдохновляли его. Мог он и отойти по каким-то своим, сугубо портняжным делам, потусоваться, к примеру, на Кубинке или Джухуд мяхялляси, глянуть, что новенького от Диора или Кардена перепало тамошним алверчи. Семка обладал поистине моцартианской памятью: ему достаточно было мельком глянуть на брюки или костюм, чтобы воссоздать в точности такие же. Естественно, ни спекулянтам, ни Кардену со товарищи и в голову не могло прийти, какой опасности подвергается их хорошо смазанный гешефт.
      Семка был из тех надомных, нигде не числящихся портных, что предпочитают слизывать мел с пальцев, увещевательно шуршать вощеной бумагой для выкроек, строго насаживать булавки, намечать, строчить, утюжить и еще Бог знает что делать исключительно по ночам, - если трезвы, конечно, но трезвым Семку никто никогда не видел, сотни две граммов всегда плескались в его грушеобразном поместительном животе.
      Удивительно, но поглощаемая в опасных количествах «нефтянка» и многолетнее не менее опасное соперничество с закройщиком Додиком, основным пайщиком ателье на углу Второй параллельной и Джафара Джабарлы, не портили Семену репутацию лучшего в Октябрьском районе мастера мужского кроя. Его так и звали от Кубинки до Советской: Семка-брючник или просто Уста-брючник.

      Каталоги «Неккерман», засахаренные азерийские звезды, во всем разделявшие точку зрения мастера касательно достоинств индивидуального пошива, отзвук былого рая - радио «Монте-Карло» и неистребимое желание бакинских щеголей выглядеть в этом году так же супермодно, как в прошлом, помогали Пулу-Семену бесперебойно гонять колесо швейной машинки, точно буддистское.
      Случалось, Уста-брючник исчезал, покидал свою многодетную квартиру-мастерскую на втором этаже окнами во двор, но всегда возвращался, даже тогда, когда семья уже не ждала его, получая под одобрительные аплодисменты нашего двора пушечной силы затрещину от супруги, в прошлом к.м.с. по волейболу, которую Семен ласково величал Мамкой.
      Однажды пошив у Семена расклешенные брюки - ширина клеша внизу составляла 42 сантиметра, - я не переставал числиться в его гроссбухе «клиентом с размахом», доставляя мастеру немало сложностей. Тот единственный раз, когда у Семки не получилось справиться с возложенной на него миссией, пришелся на последние месяцы перед моим уходом в армию.
      - Ну хорошо, положим, я знаю, как всобачивают этот чертов люстрин на борта смокинга, но как их делают закругленными и цельными? Я даже к Додику ходил спрашивать, он тоже не знает.
      «Может, этот суеверный раб своего времени просто не хочет говорить?» - подумал я, тут же озвучив свое предположение.
      - Куда там, - Семка презрительно скривил рот, окруженный рыжими колючками. - Он знает только, как на районских капусту рубить. Слушай, Аська, мне должы прислать из Риги книгу, в которой есть все о смокингах. А пока ...
       И он зачитал мне свой конспект на вырванном тетрадном листке.
      - Смокинг - это строгий вечерний костюм или короткий пиджак. Еще его называют «курительная куртка». Смокинги предназначены для выхода в свет и официальных мероприятий.

      На этих словах я, видимо, заметно погрустнел, иначе с чего бы это Семка вдруг ободряюще похлопал меня по плечу:
      - Брось, старик… - и продолжил: - Смокинг непросто подобрать, не очень удобно носить, однако резульат превосходит все ожидания: любого мужчину смокинг преображает в истинного денди.
      Тут мои щеки вспыхнули уже сураханским вечным огнем.
      Из Семкиного спича я уяснил для себя главное: чтобы надеть смокинг, нужно обладать и смелостью, и безупречным вкусом. Но обладал ли я вышеперечисленными качествами?
      Пока Семка изучал присланную из Риги книгу, я успел загреметь в армию, в моем случае - соскочить.
      Уходя, я просил маму не приезжать ко мне, не звонить и не писать - «я теперь отрезанный ломоть, ты должна меня понять», - не подумав, насколько жестока была моя просьба для нее, с таким трудом одной поднимавшей сына. А еще я просил у мамы, чтобы к моему возвращению у меня были серый костюм, как у Грегори Пека в «Римских каникулах», голубая рубашка, шерстяной галстук и черные туфли а-ля оксфордские, лучше югославские, но можно испанские, а еще чтобы домашний бар был полон фирменных сигарет и напитков ... Мои желания в полной мере характеризуют меня тогдашнего.

http://i020.radikal.ru/1110/d7/d949dfdfe5ba.jpg

      Нет нужды говорить, что мама исполнила мою просьбу, как исполняла все другие до и после армии. Да что там бар, полный бутылок с красочными этикетками и американских сигарет, - спустя несколько лет она везла мне из Баку в увлеченную культуризмом Москву дефицитную пудовую гирю, купленную в магазине «Динамо» неподалеку от кинотеатра «Азербайджан». Но из рядов вооруженных сил я вернулся, как говорила мама, «совершенно другим человеком, с совершенно другими интересами».
      Три дня и три ночи праздновал я свое возвращение. В сером костюме, как у Грегори Пека, и в голубой рубашке с пуговицами на воротничке, попыхивая финским «Пелл-Меллом», я отмечал бакинскую осень чопорным шотландским виски и вязкими ликерами стран социалистического лагеря, годными разве что для обуздания девиц сомнительного поведения, по ходу собирая библейские рассказы друзей со всех семи Параллельных улиц.
      Однажды, провожая гостей, навещавших меня в первые дни после армии, точно ходоки - Ясную Поляну, я случайно наткнулся на Семку-брючника.
      - Слушай, сержант, - остановил он мой «скорый поезд», едва тот вылетел из темного туннеля парадного во двор, - я таки узнал, как на смокингах делают цельные борта. У тебя осталась та ткань цвета слоновой кости? Шелк на подкладку и камербанд с меня…
      Я по-птичьи кивнул, мол, ударили по рукам, и устремился вслед за поездом, исчезавшим уже в дымке баснословного вечера без машиниста.
      Я не хотел обжигать его правдой, говорить, что смокинг, да еще цвета айвори, мне теперь ни к чему. Петь под балконами бакинских чаровниц «Миллион алых роз» в мои ближайшие планы не входило, приглашений с золотым тиснением я тоже ни от кого еще не получал. Зато слышал от ребят, в каком плачевном положении находится Семка: «Даже Додик начал подбрасывать ему заказы, чтобы не шакалил он».
      Недели через две я уже стоял перед огромным зеркалом в полумраке Семкиной квартиры. Сквозняк проходился по моей вспотевшей шее. Кислый запах арбузных корок и почерневшего железа, позавчерашнего борща, приготовленного Мамкой-волейболисткой, и разогретых на инквизиторском огне чугунных утюгов мешал мне сосредоточиться, привносил театральности в мое отражение.
      Уверен, выкрикни я в тот момент какую-нибудь фразу из англо-русского разговорника, сорвал бы немедленные аплодисменты всего Октябрьского района.
      Мой первый в жизни smoking jacket был с бледно-розовой подкладкой, камербанд - того же цвета, один борт его слегка косил, а чрезмерная узость в талии вызывала подозрения, недостойные бывшего сержанта ВВС Северо-Кавказского военного округа.
      «Ничего, пусть человеку будет хорошо», -  решил я, расплачиваясь с Семкой, так сказать, за поэтизацию личности. Он взял с меня деньги не колеблясь.
      Придя домой, я еще раз глянул на себя в смокинге. Наше зеркало оказалось ненамного снисходительнее Семкиного. Претензий не имелось разве что к пуговицам.
      Мой сутенерский панцирь не становился лучше, даже когда висел на вешалке. Оставалось только забыть про него, как забывают порой про умершего дальнего родственника, имевшего неосторожность пережить свое поколение. Правда, где-то через полгода я все же вспомнил о нем.

      В баре «Карабах», который я имел удовольствие посещать чуть ли не каждый вечер, имевший обыкновение затягиваться до утра, у меня появилось новое увлечение. Увлечение звали Камилой. Она была моей однофамилицей, училась на третьем курсе истфака, курила сигареты Benson&Hedges через длинный мундштук, схваченный на конце инкрустированным позолоченным колечком, носила хемингyэевский свитер с джинсами или зауженными твидовыми юбками с небольшим разрезом сзади или сбоку. В круг Камилиных интересов на равных врывались Маргарита Наваррская, Лоуренс Аравийский и Вагиф Мустафа-заде…
      Во время непродолжительных «карабахских» набегов она почему-то всегда садилась за наш столик. Мы могли бы по праву считать ее товарищем, если бы Камила не держала нас на той дистанции, на какой титулованный длиннорукий боксер держит джебами своего невысокоо оппонента-выскочку.
      Не знаю, умела ли Камила слушать, но молчать - как ни одна «карабахская» барышня. Первая же моя попытка встретиться с ней один на один в каком-либо другом месте обидно провалилась. Ко второй я решил подготовиться основательно: не только заучил наизусть энциклопедическую справку о Маргарите Наваррской и перечел «Науку любви» Овидия Назона, но и вспомнил наконец о своем белом смокинге ...
        Я так увлекся идеей «обкатать» его, что не придал должного значения двум немаловажным в моем случае обстоятельствам. Первое - никто не знал, когда появится в очередной раз в «Карабахе» Камила. Второе - о ту пору стояла слякотная бакинская зима со свирепыми воющими нордами. То есть о том, чтобы идти в приличное общество в белом смокинге, не могло быть и речи. Да и что мог я надеть поверх смокинга - черный вельветовый плащ?

    Тогда я особо не задавался вопросом, насколько прилично «карабахское» общество. Оно было приличным натолько, насколько я сам желал его таковым видеть.
      Первым приличным человеком оказался гардеробщик Али. Снимая с меня черный плащ, бывший чекист напряг все свои силы, дабы на его квадратном, плохо выбритом лице не дернулась ни одна из трех бородавок. Звание второго приличного человека досталось Ренке-динамистке. Увидев меня, входящего в залу, она хоть и устроила маленький петергофский фонтанчик из шампанского, но все-таки нашла в себе силы не покрутить у виска пальцем. Зато совершенно неприлично повела себя манекенщица Жанна, зазноба моего друга Алика.
      - Ну ты прямо как белая ворона среди нас! Мне, несчастной, остаться или уже пойти вены вскрывать?
      Я только рот успел открыть, чтобы отправить ее в направлении горячей ванны с уже приготовленными таблетками снотворного, как ко мне подвалил Алик.
      - Нобелевскую премию собрался получать? Тоже мне Солженицын! - прошипел он, схватив меня за камербанд, как за пояс узбекского халата. - Если хочешь встретиться с Камилой, у тебя есть двадцать минут, чтобы переодеться.
      - Что это значит?
      - А то, что Камила пригласила тебя, Жанну и меня на свой день рождения. Одевайся, а я пошел машину ловить. Сначала рванем к тебе, а потом уже к ней…
      От Сабунчинского вокзала до Нового базара добрались мы столь скоро, что я не успел изложить Алику с Жанной одну из нескольких версий своего поступка - наиболее правдоподобную. Пансионатом сталинской эпохи мелькнула справа от меня 174-я школа, хранившая мои честные «тройки» по всем предметам, и уже через несколько поворотов, которые водитель брал с неизменным свистом, мы были на Кёмюр мейдане, на Шамахинке, на родной Второй параллельной.
      - Я мигом!... - кинул я друзьям, бросая плащ на сиденье. Сделал два шага и столкнулся с Семкой-брючником.       
      Его штормило, моего портного, и, по всей вероятности, не первый день. Глядя на него, я подумал, что пьющий Семка больше еврей, чем всегда трезвый Додик: Семка раскачивался так, как многие века раскачивались во время молитвы его богобоязненные предки. Над головою надомного портного можно было бы сейчас крутить петуха, такие были у него глаза.
      Заметив на мне смокинг, он издал звук, который я не берусь передать.
      - Ай-яй-яй!... - сказал он после этого самого звука и еще несколько раз повторил то же самое, а потом замолчал, продолжая раскачиваться и глядя на мой смокинг.
      Начался дождь. Я думал, пройти мимо него или дождаться, когда он наконец что-нибудь скажет.
      - Не женись, никогда не женись, - он словно от груза какого-то за спиной избавился.
      - Мамка на подаче, что ли? - попробовал я выведать то, что и так было ясно.
      - Не женись, если не умеешь разводиться, - и Семка, как зверь лапой, закрыл лицо.
      Он плакал скупо, по-мужски, будто причиной всему был злой лук или едкий дым. Так могли бы плакать Грегори Пек или Эрнест Хемингуэй, если бы их ждала дома только швейная машинка.
      Слезы его текли по моему смокингу, мешаясь с каплями дождя. Как истинный бакинец, социальная активность которых лучше всего проявляется в непростых взаимоотношениях с соседями, я не мог оставить его в таком состоянии.
      Алик уже несколько раз кричал мне из окна автомобиля, чтобы я прекратил эту «позорную мелодраму». Грозился уехать к Камиле без меня. В итоге они с Жанной так и поступили, причем прихватив с собою мой плащ. А я полночи барабанил в Семкину дверь, просил волейболистку, чтобы она дала мужу еще один шанс. Последний.
       - Если не веришь, пойдем к нотариусу, - кричал Семка, - Аська у нас будет свидетелем!

      Под утро мне стало ясно все. Ясно, что дождь был мокрым снегом, что я продрог, что белый смокинг мне совершенно ни к чему даже на вешалке в шкафу, что рано или поздно Семку впустят в дом без всякого нотариуса, что он никогда не бросит пить, так же как и крутить колесо швейной машинки; а еще - что Камила меня не простит и спасти меня может разве что дзен или далекое путешествие. Что в принципе, как я понял с годами, одно и то же.
      Я так и сделал - соскочил в постолимпийскую Москву. Думал, на время, да вот осел в этом городе. Уехал с одним чемоданом и ста двадцатью рублями в кармане. Смокинг оставил во дворе, подарил ребятам. Его носили Вугар со второго этажа и Элик с третьего, близнецы Эмиль и Эмин с четвертого (и как только smoking jacket не треснул по швам), носили на дни рождения, свадьбы, обручения ... Кто из них стал полновластным хозяином Семкиного произведения искусства - не знаю, но уверен, что этот бакинский денди обладал смелостью парашютиста.
      А я соскакиваю теперь исключительно в прошлое, которому нынешний смог не помеха. С ним отлично путешествуется, он скрадывает расстояния: от Баку до Москвы - как если бы пуговицу застегнул на смокинге.

0

16

Бакинство - Бабушкины сказки

Фархад АГАМАЛИЕВ
nk

Ау, уважаемые бакинки и бакинцы моего поколения! Вы сами – давно уже бабушки и дедушки, а помните ли еще, как сладко и уютно было засыпать холодными декабрьскими ночами под бабушкины сказки, когда на улице выл и бесновался сумасшедший хазри, отчего на нескончаемо высокой ноте, словно страдающий от зубной боли человек, стонали оконные стекла и закипало море? Вы должны помнить те ранние 50-е годы минувшего столетия, когда только-только еще были отменены хлебные карточки, но еще не был отменен прожекторный контроль над бакинскими небесами.

http://savepic.ru/4911137.jpg

Лучи прожекторов из разных концов города хищно сходились в беззвездном черном небе на одинокий звук самолетного мотора, и когда скрещивались и высвечивали самолет, казалось, что раздастся пулеметная очередь и он рухнет вниз. Но то была только проверка бдительности, что-то вроде игры. Потом этот контроль отменили тоже, хищные лучи перестали перебинтовывать ночное небо, но неотмененной осталась луна, и она, вдруг возникнув из-за низких облаков, заливала Баку прозрачным серебром, сказочно преображая деревья и булыжники, купола и минареты «верхнего города», где мы жили.

Минаретов и куполов, доминирующих среди сплетения узких извилистых улочек, с еще неотреставрированными тогда домами, банями и базарами особенно много было в Ичери шехер, охраняемой Девичьей башней. Бабушка Баладжа ханым своим низким сипловатым голосом рассказывала мне длинные азербайджанские сказки про проделки безбородого Кесы, про Меликмамеда, младшего из сыновей падишаха, про споры плешивого хитреца Кечаля с Шайтаном, чертом то бишь… Я слушал, натянув шерстяное одеяло до подбородка; бабушкин голос убаюкивал, и я тихо засыпал. Баладжа ханым знала сказок несметно. Особенно запала в меня сказка с выразительным названием «Ах! Ох!», где описываются злоключения персонажа по имени Селим в разных древних городах. Чрезвычайно впечатлила история с колесом Судьбы, что вознесла однажды Селима в поднебесную высь минарета, откуда унесла его огромная птица. Мне всегда представлялось, что это был минарет мечети Дворца Ширваншахов, поскольку Ичери шехер, залитый таинственным лунным светом, был в моем восприятии предельно адекватным местом действия народных азербайджанских сказок. Бабушка Баладжа ханым, происходившая из старинного сейидского, то есть духовного, рода, сама казалась мне фигурой достаточно сказочной, хотя и курила крепко пахнувшие папиросы «Прибой». И вот мне представлялось, что она, укутанная в длинную черную чадру, быстро двигается по горбатым улочкам Ичери шехер вслед за тенью огромной птицы и грозит ей сухоньким кулачком. В этом месте мне представлялось, что луна вновь исчезала, все погружалось во мрак, возникали прожекторные лучи, в перекрестии которых я со сладкой опаской различал, что птица несет в лапах с изогнутыми желтыми когтями не Селима, а меня самого. Под бабушкину сказку в декорациях старой бакинской крепости в предновогодний месяц мухаррам я и засыпал.

Мы жили на улице Мирза Фатали в старом дедовском двухэтажном доме. Наша семья занимала две трети второго этажа, так что и большая комната по соседству с нашей квартирой, и то ли две, то ли три комнаты на первом этаже – долго пустовали. Но отец никогда никаких квартирантов не пускал, как они ни просились. Не любил папа чужих. Поэтому появление в нашем доме пожилой женщины, к тому же еще и русской, что в «верхнем городе» было весьма нечастым событием, стало предметом соседских пересудов и слухов. Но к новой жиличке быстро привыкли и признали ее своей, хотя она всегда как бы держала всех на дистанции. Без чопорности, с неизменной приветливой улыбкой, однако никто и помыслить не мог амикошонства в отношениях с ней. Невесть какими судьбами занесло ее в послевоенный Баку; впрочем, таких в нашем городе в 50-х годах прошлого столетия появилось немало. А в жилички ее нам сосватала какая-то близкая мамина подруга. С характеристикой «порядочная женщина», папа и смирился.

Звали ее Рената. Когда я впервые назвал ее «тетя Рената», она строго поправила: «Рената Адамовна». Я прыснул: «адам» по-азербайджански – значит «человек», получалось Рената Человековна. Когда я это сказал, она расхохоталась. Мы подружились. Рената Адамовна была не русской, а полькой из Львова; по-русски говорила немного с жестким акцентом и рассказала мне однажды сказку о Золушке, а другой раз – о Синей Бороде, сочиненные Шарлем Перро. Про вторую сказку Рената Адамовна сказала, что она – готическая. Я спросил: а что такое «готическая»? Она ответила, что к нам приближаются сразу два праздника. Один великий, называется – Рождество, а второй – просто хороший и веселый, Новый год. Если родители отпустят меня с ней погулять, она поведет меня в «одно местечко» и там объяснит, что такое готика.

Родители отпустили, и у нас случилась чудесная прогулка по городу. Сперва я показал ей Ичери шехер и минарет мечети во Дворце Ширваншахов, откуда огромная птица из сказки «Ах! Ох!» унесла Селима. Потом Рената Адамовна повела меня на бывшую Телефонную улицу и показала лютеранскую кирху, построенную в разгар нефтяного бума в конце XIX века немецким архитектором Адольфом Эйхлером для духовных нужд быстро выросшей немецкой колонии в Баку, обслуживающей этот самый бум. То есть тогда я, конечно, всего этого знать не знал, как почти ничего и не понял из ее рассказа о Рождестве и христианстве. Кроме того, что об эту пору две тысячи лет назад в другом восточном городе случилось что-то очень важное. Тогда Рената Адамовна сказала: «Представь себе такое же старинное местечко вроде того, куда ты меня сегодня водил. Но вместо мечетей с минаретами и домов со стрельчатыми окнами там все строения похожи на эту кирху, только куда более высокие и красивые. Так вот, и сами эти островерхие здания, и страшноватые сказки вроде Синей Бороды, которые немецкие и польские бабушки рассказывали на ночь своим внукам, называются готическими. Понял, малыш?»

Мне кажется, я понял. Во всяком случае, потом, когда я читал сочинения европейских сказочников, истории про рыцарей Круглого стола и Робин Гуда, иллюстрированные замечательными художниками, всегда рядом с образом вотчины короля Артура Камелота и другими романтичными средневековыми замками возникал и образ скромной бакинской немецкой кирхи на бывшей Телефонной, а ныне имени 28 Мая улице.

…В тот Новый год мы впервые после войны наряжали дома елку, накрывали праздничный стол, на котором соседствовали салат «оливье» и плов «сабзи-говурма» – как мечеть и кирха в Баку. Баладжа ханым вдруг сказала, чтобы мы пригласили на праздник, если у нее нет иных планов, и нашу жиличку. Потому что она – хорошая женщина. Рената Адамовна приглашение приняла, пришла с шампанским, на что Баладжа ханым покосилась, но промолчала. Потом, когда куранты пробили 12, застолье разгулялось, пани Рената вышла, вернувшись с маленькой гитарой, и неожиданно сильным и чистым голосом спела под собственный аккомпанемент про звон бубенцов тройки и искристый снег, что расстелился широко вокруг.

0


Вы здесь » Форум Азербайджанских жен AZ-love.ru » Книги об Азербайджане » "Бакинство" ‡Статьи, рассказы.